Когда великий потоп смыл мир, на воде остались два корабля. Один принадлежал седобородому патриарху из долины между Тигром и Евфратом, другой был привязан канатом к рогу гигантской рыбы где-то в водах, из которых потом вышли гималайские склоны. Одного зовут Ной, другого Ману. Их разделяют тысячи километров, разные языки и совершенно разные представления о том, что такое время, вина, закон и спасение. Но оба стали «вторыми отцами» человечества, теми, от кого пошёл мир после мира.
Сравнивать их стоит не ради поиска «одного и того же мифа под разными именами». Куда интереснее посмотреть, как одна и та же катастрофическая память обернулась в двух культурах двумя разными философиями истории.
Кто такие эти двое
Ной («Ноах») устроен в Библии как звено родословной цепи: Адам, Сиф, Енош, Кенан, Малелеил, Иаред, Енох, Мафусал, Ламех, Ной. Он десятый от Адама. Его отец Ламех даёт ему имя со словами надежды: этот принесёт нам утешение в трудах наших (Быт. 5:29). Корень имени связывают с покоем и отдыхом, и уже здесь заложен смысл: Ной должен принести роду людскому передышку после проклятой земли.
Текст сдержан. О Ное сказано, что он был праведен и непорочен «в роде своём» и ходил пред Богом (Быт. 6:9). Даже эту скупую характеристику раввинская традиция обсуждала веками: праведен ли он вообще или только на фоне остальных? Не был бы он никем рядом с Авраамом? Мидраши упрекают его в том, что он построил ковчег, но не бросился умолять о пощаде обречённых, как позже Авраам будет умолять за Содом.
Ману сложнее, потому что в индийской традиции этих имён много. Слово «Ману» обозначает не одного человека, а должность в космическом устройстве. Согласно пуранической космологии, в каждом мировом цикле сменяются четырнадцать Ману, каждый правит своей «манвантарой», эпохой длиной в десятки миллионов человеческих лет. Нынешнего, седьмого по счёту, зовут Ману Вайвасвата, то есть «сын Вивасвата», бога Солнца. Именно он герой потопа. В некоторых версиях он носит второе имя Сатьяврата, «тот, чей обет есть истина».
Есть и второй Ману, тот, чьё имя стоит на обложке знаменитого свода законов, «Манусмрити», или «Законов Ману». Сам текст выводит своего Ману из первотворения, а комментаторская традиция чаще отождествляет его с Сваямбхувой, первым в ряду четырнадцати. Но в массовом сознании, да и в трудах многих исследователей, законодатель и герой потопа слились в один образ. Поэтому в этой статье они тоже будут одним героем с двумя лицами: спасённым и мудрым.
Само имя происходит от санскритского корня man, «мыслить». Это «мыслящий», то есть человек как таковой. Из того же индоевропейского корня выросли германское Mann, английское man и, возможно, латинское mens, «разум». В «Германии» Тацита есть загадочное свидетельство: германцы почитают как прародителя бога Туистона, а его сына Манна, у которого было три сына, дали имена трём племенным объединениям. Некоторые исследователи видят в этом далёкий индоевропейский отголосок Ману. Гипотеза спорная, но красивая: имя, означающее «человека», стало именем первого человека сразу в нескольких традициях.
Как выглядит спасение
Древнейший индийский рассказ о потопе находится не в Ригведе, а в «Шатапатха-брахмане», памятнике ведийской прозы, восходящем к первой половине I тысячелетия до нашей эры. Он поразительно скромен по объёму и почти не похож на библейский.
Ману совершает утреннее омовение, и ему в ладони попадает маленькая рыбка. «Побереги меня, я тебя спасу», говорит она. «От чего ты меня спасёшь?» «Потоп унесёт все существа, я спасу тебя от него». Ману выращивает рыбу: сначала в кувшине, потом в яме, потом в пруду, затем отпускает в Ганг, а после и в океан. Рыба вырастает, предупреждает о годе потопа и велит построить корабль. Когда вода поднимается, рыба приплывает, Ману привязывает канат корабля к её рогу, и она тащит судно к северной горе. Там она велит привязать корабль к дереву и спускаться по мере убывания воды. Позже этот склон получит имя «Спуск Ману».
Потоп смывает все существа, и остаётся один Ману.
Этот сюжет живёт дальше. В «Махабхарате» (Вана-парва) рыба уже рогатая, и Ману берёт на корабль «семена всего сущего» и семь мудрецов-риши. Гора, у которой они останавливаются, названа Наубандханой, «привязью корабля». Рыба открывается как сам Брахма. В «Матсья-пуране» и «Бхагавата-пуране» рыба уже воплощение Вишну (Матсья-аватара), а канатом служит змей Васуки. Царь Сатьяврата спасает семена, животных, мудрецов и заодно Веды, которые демон Хаягрива похитил у Брахмы.
Рассказ Книги Бытия устроен иначе. Здесь нет чудесной рыбы, нет обмена услугами между человеком и божеством. Бог даёт Ною инструкции: ковчег из гофер-дерева (тип дерева остаётся загадкой), смоляной, трёхъярусный, длиной в триста локтей, то есть около ста тридцати пяти метров. Ной берёт пары «чистых» и «нечистых» животных (в одном из слоёв текста семь пар чистых), семью из восьми человек, запасы еды. Дождь идёт сорок дней, вода стоит сто пятьдесят, ковчег останавливается «на горах Араратских», то есть в древнем Урарту. Затем идёт знаменитая сцена: Ной выпускает ворона, потом голубя, голубь возвращается с масличным листом. Всего от начала до конца катастрофы проходит около года.
Заметьте различия в мелочах, которые оказываются важными. У Ману нет птиц, а у Ноя они есть. Ковчег Ноя описан с инженерной точностью, корабль Ману почти не описан. Ной спасает животных, Ману спасает «семена» и, в поздних версиях, мудрецов. Причём число семи риши и число восьми душ на ковчеге как будто создают зеркальную рифму, хотя между текстами нет доказанной связи.
За что?
Самый глубокий водораздел между двумя историями проходит не по деталям корабля, а по вопросу «почему». Потоп Ноя имеет моральную причину. Бог видит, что «велико развращение человеков на земле», и что «земля наполнилась злодеяниями» (Быт. 6:5, 11). Потоп здесь суд. Он карает нарушение договора между творцом и творением. Ной спасается потому, что «обрёл благодать в очах Господа». Всё держится на этике: вина, наказание, милость.
В «Шатапатха-брахмане» никакой вины нет. Потоп просто происходит, как происходят времена года. Люди не наказываются за грехи, они просто оказываются смыты. В поздней пуранической традиции потоп становится частью космического ритма: он завершает манвантару, когда мир возвращается в состояние пралаи, растворения, чтобы затем возникнуть снова. Спасение Ману не награда за праведность, а механизм преемственности: кто-то должен нести семя в следующий цикл.
Правда, в индийской версии есть и своя этика, и она любопытна. Именно доброта Ману запускает всю историю: он пощадил малое существо, которое в обычном мире стало бы добычей более крупной рыбы (в «Махабхарате» рыбка так и просит: спаси меня от больших рыб). Спасение здесь награда за милосердие, в духе идеи ахимсы, которая позже станет центральной для индийской этики. Ной же спасён за послушание. Если сказать резко: Ману спасён за то, что сделал сам, Ной за то, что согласился исполнить.
Есть и третья, вавилонская сторона этого треугольника. В поэме об Атрахасисе боги насылают потоп, потому что люди слишком расплодились и шумят, мешая богам спать. Здесь нет ни морали, ни милосердия, только божественный каприз, и бог Эа тайно предупреждает героя. В шумерском предании это Зиусудра, в «Гильгамеше» Утнапиштим. Библейская версия по сути переписывает эту историю: тот же ковчег, те же птицы, но потоп получает нравственное объяснение. Индийская идёт другим путём и убирает вину совсем.
Первое, что человек делает после воды
Интересно, что делают оба героя, выйдя из своих кораблей. Оба приносят жертву.
Ной строит жертвенник и приносит всесожжения от чистых животных. Бог вдыхает приятное благоухание и обещает: «не буду больше проклинать землю за человека». Затем заключается завет, и знаком его становится радуга (Быт. 8:20–9:17). Потоп больше никогда не повторится. Это принципиальный момент библейской истории: катастрофа единична, а Бог даёт слово, что её не будет.
Ману тоже совершает жертву. Он льёт в воду масло, кислое молоко, сыворотку, и через год из воды восстаёт женщина по имени Ида (Ила), называющая себя «дочерью Ману». Вместе с ней Ману «молится и трудится», желая потомства, и порождает «род Ману», то есть человечество. Отметим и неловкую деталь, которую замечали исследователи: Ида одновременно дочь и супруга. Позднейшая традиция сглаживает это, вводя жену Ману по имени Шраддха («вера») и десять сыновей. Похожая проблема есть и у Библии: от нескольких человек должен был произойти весь мир, и рассказ о том, как это произошло, сдержан почти до умолчания.
Обратите внимание на разницу в том, что рождается из жертвы. У Ноя это договор с Богом, юридическая конструкция, гарантия на будущее. У Ману это женщина, живое существо, воплощение самой ритуальной речи (Ида в ведийской традиции связана с молитвой и жертвенным возлиянием). Первый вырастает из идеи отношений между сторонами, второй из идеи порождающей силы обряда.
Время: линия и круг
Здесь спрятано главное различие двух мировоззрений. В Библии история линейна. Есть начало (Сотворение), есть повороты (Потоп, Вавилонская башня, призвание Авраама, Исход) и предполагается конец. Потоп происходит однажды, и вся хронология выстроена как цепочка поколений. В XVII веке архиепископ Джеймс Ашер даже высчитал по родословным, что потоп случился в 2348 году до нашей эры. Жизни патриархов измеряются сотнями лет: Ной прожил девятьсот пятьдесят.
В Индии время циклично. Потоп один из многих, а Ману одна из многих фигур. Целая манвантара длится семьдесят один махаюгу, то есть по традиционным подсчётам около трёхсот миллионов человеческих лет. Всего в одной «кальпе» проходит четырнадцать таких эпох, и ни одна из них не первая и не последняя. Ной живёт в мире, который случился один раз и должен куда-то прийти. Ману живёт в мире, который бесконечно возвращается.
Отсюда и разный характер обещания. Бог говорит Ною: потопа больше не будет. Никто не может так пообещать Ману, потому что в его космологии потопы неизбежны, как ночи.
Законодатель и получатель заповедей
Тут мы подходим к тому, что делает сравнение не просто занимательным, а содержательным: обе фигуры связаны с первым законом для всего человечества.
Ману стоит за «Манусмрити», или «Манава-дхармашастрой», сводом предписаний о должном порядке жизни. Текст состоит из двенадцати глав и примерно двух с половиной тысяч стихов. Современные исследователи, в частности Патрик Оливелле, датируют его серединой между II веком до нашей эры и II веком нашей эры. Традиция же приписывает его самому Ману, получившему знание от Брахмы. В самом тексте мудрецы просят Ману изложить дхарму, и он, начав с сотворения мира, передаёт слово ученику Бхригу.
Авторитет Ману в Индии был древним. Ещё в ведийской литературе есть изречение: что бы ни сказал Ману, то лекарство. Свод регулирует всё: обряды, стадии жизни, обязанности царя, наказания, брак, наследство, очищение, воздаяние за поступки и перерождения.
У Ноя закон тоже есть, хотя и в куда более скромном объёме. После потопа Бог даёт ему несколько установлений: мясо нельзя есть с кровью, а кто прольёт человеческую кровь, за того будет пролита кровь (Быт. 9:4–6). Раввинская традиция развила это в учение о семи законах потомков Ноя: запрет идолопоклонства, богохульства, убийства, воровства, блуда и поедания мяса от живого животного, а также обязанность поддерживать суды. В иудаизме это минимальный нравственный кодекс для всех нееврейских народов, тот закон, который был дан человечеству до Синая.
Интересно, что обе традиции придумали фигуру универсального закона до частного откровения. У Ману это дхарма как общий порядок мира, у Ноя закон, обязательный для всех потомков праотца. И обе традиции связали его с человеком, пережившим катастрофу и начавшим мир заново.
Родословные, из которых вырос мир
Оба героя стали ветвями, из которых выросло древо народов.
У Ноя три сына: Сим, Хам и Иафет. Глава 10 Книги Бытия, «Таблица народов», выводит от них весь известный автору мир: по традиционному подсчёту, семьдесят народов (четырнадцать от Иафета, тридцать от Хама и двадцать шесть от Сима). Это не этнография в современном смысле, а карта отношений: кто кому родня, кто кому сосед, кто враг.
У Ману потомки образуют две великие династии. Сыновья и дочь Ману становятся основателями солнечной династии (Икшваку, из рода которого по эпосу происходит Рама, царь Айодхьи) и лунной династии (по линии Илы, чей сын Пурураван открывает лунный род). Так Ману оказывается предком двух главных царских линий индийского эпоса. Карта, которую он оставляет, не этнографическая, а династическая и мифическая.
Есть у обоих и странная общая черта: у Ноя и у Ману пометка «второй». Ной, как иногда говорят, второй Адам. Ману в ведийской традиции первый жертвователь, а его брат Яма первый смертный, тот, кто проложил дорогу в мир мёртвых. Чтобы стать праотцом, человек должен пережить конец предыдущего мира.
Общее происхождение или параллельные ростки? Учёные спорят о связи двух сюжетов больше полутора веков. Одни (в XIX веке так думал Макс Мюллер) считали индийский рассказ заимствованием из Месопотамии, попавшим в Индию с торговыми путями. Другие указывали на то, что в Ригведе потопа нет, а значит, сюжет мог прийти поздно. Третьи, наоборот, находили в нём самостоятельные индоевропейские корни. У современных исследователей единого мнения нет. Вероятно, катастрофическая память, возможно, реальные наводнения в речных долинах, дала независимые ростки в разных местах, а затем эти ростки где-то переплелись.
В пользу заимствования говорят структурные совпадения: предупреждение, корабль, спасение семени жизни, жертва после потопа. Против него говорят различия: нет птиц, нет вины, другой характер спасителя. Заметим, что в этом вопросе именно библейская версия ближе к месопотамской, чем индийская: птицы, инженерное описание корабля, гора остановки.
XVIII и XIX века добавили в эту историю драматический эпизод. Сэр Уильям Джонс, основатель Азиатского общества в Калькутте и переводчик «Законов Ману» на английский (1794), как и многие современники, охотно искал в индийских текстах подтверждение Библии. Для него и ему подобных Ману был индийским эхом Ноя. Один из его коллег, Фрэнсис Уилфорд, и вовсе стал жертвой мистификации: его пандит, желая угодить заказчику, подделал санскритские тексты, в которых Ной и его сыновья фигурировали под именами вроде Шарма, Чарма и Джьяпети. Когда обман раскрылся в 1805 году, Уилфорд был потрясён. Эта история осталась хрестоматийным примером того, как ожидания исследователя способны создать «доказательство».
Тёмная сторона наследия
Оба героя оставили и наследие, о котором приходится говорить тяжело. История о том, как Ной, «человек земли», первым посадил виноградник, выпил вина и лежал обнажённым в шатре, а его сын Хам «увидел наготу отца» (Быт. 9:20–27), закончилась проклятием. Но проклят Ноем не Хам, а его сын Ханаан. Позднейшая экзегеза, особенно в христианской и исламской традициях, а затем в европейской работорговле, превратила это в «проклятие Хама» и связала его с чернокожими народами Африки. Так короткий и загадочный текст был использован для оправдания рабства и расизма. Современные историки подчёркивают, что в самом Писании нет ни слова об африканцах и о цвете кожи.
Судьба «Законов Ману» похожа. Текст выстраивает иерархию четырёх варн (брахманы, кшатрии, вайшьи, шудры) и подробно регламентирует положение каждой, причём шудрам и женщинам отведена подчинённая роль. Он же содержит и противоположные по духу строки: «где почитают женщин, там радуются боги», и другие места, где женщине отказано в самостоятельности. Историки, среди них Оливелле, напоминают, что «Манусмрити» — это прежде всего идеальный проект, составленный брахманской элитой, а не описание того, как реально работали суды.
Однако британская колониальная администрация, стремясь дать индийцам «их собственные законы», превратила его в основу англо-индийского права, и его влияние на реальную жизнь выросло.
В XX веке Бхимрао Амбедкар, лидер далитов и будущий отец индийской конституции, 25 декабря 1927 года публично сжёг «Манусмрити» в городе Махад как символ кастового гнёта. Споры вокруг текста не утихли: в 1989 году в здании Высокого суда Раджастхана в Джайпуре установили статую Ману, и вокруг неё до сих пор идёт полемика.
Ницше в «Сумерках идолов», как считается, читая Ману по не слишком надёжному французскому переводу Луи Жаколио (кстати, книга Жаколио называлась «Религиозные законодатели: Ману, Моисей, Мухаммед»), нашёл в нём образец, который ставил выше Библии. Как видим, сравнения этих текстов начались не сегодня.
Один потоп, два человека. Что же в сумме?
Ной — человек завета. Он покорен, немногословен, строит по чертежу, исполняет и получает обещание. Его история про отношения между Богом и людьми, про вину, наказание, милость и договор, который не может быть нарушен. Его мир единичен и направлен к чему-то.
Ману — человек порядка. Он созерцатель и жертвователь, мудрец, который спасает малое существо и потому спасён сам. Его история про космос, который дышит циклами, про закон как способ удержать мир в равновесии и про знание, которое передаётся от учителя к ученику. Его мир повторяется.
Ной оставляет людям радугу как напоминание о слове, данном небом. Ману оставляет закон как напоминание о том, что порядок должен поддерживать сам человек. Один смотрит вверх и ждёт обещания. Другой смотрит вокруг и выстраивает правила.
И всё же есть то, что их роднит глубже, чем корабль и вода. Обе традиции согласны: после конца мира кто-то должен остаться, чтобы начать снова, и первое, что он делает, — это приносит жертву. Человек, выбравшийся из катастрофы, первым делом обращается к священному, чтобы вернуть смысл миру, который только что потерял всё.
Быть может, именно это и делает историю потопа такой живучей. Она рассказывает не о воде, а о том, что человек делает, когда воды отступили.