После дождя дорога в махалле «Чимган» Бостанлыкского района Ташкентской области, которая ведет к вершине горы, перестала быть дорогой. Полуразмытая грунтовка вела нас через лужи и колдобины, машину бросало из стороны в сторону, и я не раз усомнился, что мы доберемся до вершины. Со мной ехали сотрудники экополиции. Что нас ждет наверху, я знал лишь в общих чертах. Я не знал другого: что это место окажется таким красивым.
Когда подъём закончился, открылся вид, от которого невольно замолкаешь. Далеко впереди белела заснеженная вершина, над ней стояло высокое чистое небо, а горизонт был таким неправдоподобным, будто его нарисовал художник. Там, где человек ещё не успел вмешаться, среди трав и цветов тихо росли шиповник и боярышник.
Но стоило опустить глаза, и красота обрывалась. Склон был вскрыт, как рана. Ровные борозды свежей пашни тянулись по земле, которая ещё недавно была живой горой. Вдоль поля лежали груды вырванных кустарников, а посреди него стоял брошенный бульдозер. Его не успели увезти и только сняли номера.
— Он без номеров стоит, — говорит главный специалист Бостанлыкской экополиции Дилшод Рахимжанов, указывая на машину. — Мы думаем, что это их техника. Сверху хорошо видно: именно бульдозером всё снесли.
Около шестисот деревьев и кустарников исчезли с этого склона за считаные дни. Пока я стоял на краю поля, сотрудники экополиции медленно шли по нему и пересчитывали то, что предприниматель не успел вывезти. Каждый куст вносился в протокол, и в этой кропотливой работе было что-то горькое: считать приходилось то, чего уже нет.
Расчёт, а не случайность
Место выбрано не наугад. Среди окрестных вершин эта самая пологая, под ногами лежит толстый слой плодородной почвы, а совсем рядом проходит магистральная труба, по которой вода идёт с Чарвакского водохранилища. Для клубники и малины, которые здесь собирались растить, лучшего не придумать: поливать можно даже в самые засушливые месяцы.
Крупный боярышник бульдозер обошёл стороной. За него штрафы особенно велики, и хозяин поля, похоже, умел считать.
— Видите, большие боярышники, крупные, не тронули, — показывает Рахимжанов. — А мелкие, сухие, наверное, хотели убрать. Но нарушение здесь всё равно есть.
Сам предприниматель уверяет, что купил участок на бирже. Но ни мне, ни экополиции он не показал ни одной бумаги, ни в первый день, ни на третий.
— Уже второй день, третий, а документов нам не дают, — говорит инспектор. — Сам он к нам не пришёл. Были и давления с их стороны.
По данным экополиции, земля числится государственным резервом. Если бы участок действительно купили, его статус должен был измениться. Рахимжанов в выводах осторожен: предприниматель настаивает, что документы у него есть, и теперь это предстоит выяснять юристам.
Закон, который никто не отменял
Самое горькое в этой истории то, что всё можно было сделать честно. Даже если участок и правда выигран на аукционе, перед началом работ нужно получить разрешение экологов. И препятствий для этого нет.
— Никто не против, — говорит Рахимжанов. — Будь у них разрешение, мы бы не мешали, всё шло бы по закону. А без разрешения это уже нарушение. Сегодня это делается просто. Через систему подаёте заявление и получаете ответ. Мы бы ещё и подсказали, какие документы нужны и как их оформить. Но от этого предпринимателя мы не получили никакого заявления.
Почему он выбрал бульдозер вместо бумаги, остаётся только гадать. Инспектор считает, что тут могла быть уверенность в чьей-то поддержке.
— Наверное, на какую-то помощь они надеялись, — говорит он. — Участок-то не маленький, не заметить такое нельзя.
Две правды на одной горе
Стоя на этом склоне, я всё отчётливее понимал: здесь столкнулись две правды, и обе настоящие.
Первая правда в том, что людям нужна еда, и чем она доступнее, тем лучше. Каждое новое поле значит дешёвые ягоды на прилавках и работу для жителей окрестных сёл. Даже инспектор, которому предстоит наказывать нарушителя, этого не отрицает.
— Ущерб, конечно, есть, — признаёт он. — Но сельское хозяйство тоже надо развивать. Климат здесь подходящий, и это ведь для народа, для потребления.
Вторая правда лежит у нас под ногами. В этих горах живут кабаны и косули, бывают барсуки, а в отдельных местах встречаются и горные козлы. В этом году государство ввело мораторий на охоту, чтобы сохранить зверей. А здесь за несколько дней бульдозер уничтожил то, в чём они живут. Восстановить такое не под силу ни штрафу, ни приговору суда.
Так где же проходит граница между тарелкой на столе и горой, которая эту тарелку не просила? Может быть, ответ до обидного прост: заявление, разрешение и участок, где можно сеять, не раздевая склон. Всё то, чего здесь так и не сделали. А охранять эти горы приходится совсем небольшими силами.
— Нас в экополиции здесь всего шестеро, — говорит Рахимжанов. — В горы поодиночке не ходим, минимум втроём.
Дорога вниз
Я думал, что главное уже увидел. Но гора припасла ещё одну сцену, и она оказалась не менее красноречивой.
Спускаясь, мы проехали мимо строящейся туристической зоны. Здесь, посреди тех же гор, готовятся принимать гостей, которым будут обещать чистый воздух и нетронутую природу. А чуть в стороне, у подножия, я увидел то, о чём в проспектах не напишут: стихийную свалку.
Пластиковые контейнеры из-под одноразовых обедов. Пластиковые ложки, высыпанные вперемешку с ними. Целая куча целлофана, шевелившаяся под ветром. Строителей кормят привозными обедами в одноразовой посуде, и всё, что остаётся после еды, отправляется сюда, в нескольких шагах от горы, как будто это самое естественное место для отходов. А над свалкой всё те же горы, всё то же небо и всё тот же неправдоподобный горизонт.
Контраст был таким резким, что я достал телефон и начал снимать. Рядом остановился один из экополицейских. Он заметил, что я фотографирую, и по его лицу было видно, что снимать ему этого не хотелось.
— Брат, — сказал он негромко, — никому не показывай.
Он повторял это почти умоляюще: брат, никому не показывай. Я не стал спорить, но и обещать ничего не стал. В тот момент я думал о том, как странно устроен мир, в котором человек, чья работа охранять природу, просит спрятать от людей доказательство того, что природу не уберегли. Не знаю, чего он боялся: что спросят с него, с кого-то из начальства или с тех, кто стоит за стройкой. Но сама эта просьба сказала мне больше, чем любые объяснения.
Что остаётся
Я ехал вниз по той же разбитой дороге и думал, что вся эта история состоит из двух кадров. На вершине бульдозер снёс шестьсот деревьев ради клубничного поля, и это был расчёт, пусть и циничный. У подножия лежала груда пластика, и в ней не было никакого расчёта вообще, одна небрежность. Там кто-то решил, что можно, а здесь никто даже не думал.
Меня удивила не сама свалка. Свалок хватает везде. Меня поразила лёгкость, с которой всё это делается: бросить контейнер рядом с горой, снести склон без бумаги, молчать, когда спросят документы. Строители, предприниматели, застройщики словно живут в уверенности, что горы всё стерпят. А горы терпят и отступают шаг за шагом, потому что куда ступает нога человека, туда природа уже не возвращается.
Чем закончится дело о выкорчеванном склоне, административным или уголовным разбирательством, пока неясно. Всё решат подсчёт ущерба и документы. Но в одном инспектор уверен.
— Пусть предприниматели занимаются бизнесом, мы не против, — говорит Рахимжанов. — Но закон нарушать нельзя. Без наказания они не останутся. Мы всё равно найдём, кто это сделал и кто дал такое поручение.
Хочется ему верить. Только штраф не вернёт боярышник, а приговор не посадит заново шестьсот кустов. На вершине, под тем же небом, лежит чёрная распаханная земля, где ещё недавно цвёл шиповник. А внизу под ветром шуршит целлофан.